Category: ссср

Category was added automatically. Read all entries about "ссср".

100 лет Революции...

Да здравствует социалистическая революция!

От редактора. 7 ноября 2017 года – 100 лет Великой Октябрьской социалистической революции и 88 лет со дня рождения Ф.Б.Березина.

Мы обещали и планировали сначала поставить другой материал. Но, конечно, нельзя было обойти вниманием вековой юбилей события, навсегда изменившего ход мировой истории.

Феликс Борисович и его старшая сестра Энгелина Борисовна tareeva не раз писали и о своих родителях, профессиональных революционерах, и о революции, и об истории СССР. В журнале Энгелины Борисовны в последние дни появилось несколько новых ее, крайне интересных, постов о событиях столетней давности. А здесь сегодня я собрала вместе выдержки из комментариев Феликса Борисовича, которые не так легко найти.


О Ленине

Однажды avia_gorizont спросил:

«Феликс Борисович, интересно Ваше профессиональное мнение психодиагноста о личности
Ленина. Укладывается ли профиль его личности в понятие нормы, или к таким людям нельзя подходить с мерками для обычных людей?»

Феликс Борисович ответил:Collapse )
promo berezin_fb january 13, 2015 11:03 86
Buy for 10 000 tokens
В декабре исполнилось три года со дня выхода монографии «Методика многостороннего исследования личности: структура, основы интерпретации, некоторые области применения», которую я с глубокой горечью могу назвать своей. Оба моих соавтора умерли в самом начале работы над книгой. Я писал…

642. Победа, которую мы потеряли и память, которую у нас хотят отнять

Сегодня мы публикуем текст Энгелины Борисовны (tareeva) "После Дня Победы", по содержанию своему примыкающий к предыдущим постам, посвященным краху Советского Союза и России, которая кончилась на нас.

Текст публикуется с сокращениями, добавленным мною введением и некоторыми  [комментариями] в тексте.

Введение

Раньше чем перейти к некоторым фактам, я хочу привести стихи Бориса Слуцкого, которые очень хорошо отражают послевоенное восприятие ветеранов. Вот эти стихи.

Давайте после драки

Помашем кулаками,

Не только пиво-раки

Мы ели и лакали,

Нет, назначались сроки,

Готовились бои,

Готовились в пророки

Товарищи мои.

Сейчас все это странно,

Звучит все это глупо.

В пяти соседних странах

Зарыты наши трупы.

И мрамор лейтенантов -

Фанерный монумент -

Венчанье тех талантов,

Развязка тех легенд.

За наши судьбы (личные),

За нашу славу (общую),

За ту строку отличную,

Что мы искали ощупью,

За то, что не испортили

Ни песню мы, ни стих,

Давайте выпьем, мертвые,

За здравие живых!

Collapse )

634. 90-летие М.М.Голанского и ещё о прогнозах распада СССР и экономическом крахе

В цикле «Мир на ногах и вверх ногами» главным героем был физик Дмитрий. Значительную роль в его выборе и судьбе сыграли отличающиеся высокой достоверностью прогнозы, подготовленные специальной службой прогнозирования закрытой государственной организации.  Эти прогнозы вызвали большое количество комментариев со стороны моих читателей, с одной стороны выражались сомнения в возможности таких точных прогнозов, с другой – недоумение по поводу того, что располагая такими прогнозами руководство страны не захотело или не сумело их использовать. Я вспомнил об этом в связи с 90-летием со дня рождения выдающегося советского (а впоследствии и российского) экономиста Марка Михайловича Голанского.  Статью, посвящённую этому выдающемуся исследователю, приуроченную к его 90-летию, можно прочитать в газете «Комсомольская правда»


Очень многие вещи  в прогнозах Генерала Гровса и в строгих, математически обоснованных  прогнозах великого учёного  совпадали. Гровс утверждал, что руководители страны вели дело к распаду Советского Союза и рассчитывали улучшить положение за счёт всесильного рынка. Он утверждал, что на том этапе, когда был сделан последний анализ, распада Советского Союза уже нельзя было избежать.

Collapse )

12. Политическое приключение.

Я поступил в институт уже будучи там своим человеком (поскольку работал лаборантом на кафедре общей и неорганической химии). Поступил безо всякого труда, и очень быстро комсомольская организация, а надо отметить, что я её принимал всерьёз, стала искать мне наилучшее применение. Уже через год было решено, что наилучшим образом я послужу комсомолу в роли редактора стенгазеты института, и вскоре я увидел, что этим выбором все были довольны. Я делал газету увлечённо, студенты так же увлечённо её читали. Она выходила по пятницам строго, без единой накладки за всё время, что я был её редактором. Она была большой – на целую стену. Её делал хороший художник и остроумные члены редколлегии, я не раз наблюдал, как студенты, у которых уже кончились занятия, не уходили из института, ожидая, пока вывесят новый номер.

Сразу после зимней сессии 4-го курса (это было в 1950 году, когда стало набирать силу известное «Дело врачей») корреспондент областной газеты органа Обкома КП(б)У (то бишь коммунистической партии Украины) пришла, чтобы взять у меня интервью, поскольку газета делала страницу о стенной печати. Это странное словосочетание «стенная печать» никого не удивляло и было в широком обороте. Во всём этом не было ничего необычного, и, начиная это интервью в присутствии своего коллеги и приятеля Алика Костелянского, я не ожидал никаких сюрпризов. Необычное началось тогда, когда корреспондент поинтересовалась, что мы, будущие врачи, думаем о «Деле врачей». Дальнейшее, вероятно, было следствием моего воспитания: мои родители были активными членами Коминтерна и не допускали никаких компромиссов в идейных спорах. К этому времени мой отец уже был расстрелян, а мать исключена из партии «за отсутствие бдительности», но постулат «никаких компромиссов в идейных спорах» сохранял для меня свою силу. Я сказал корреспонденту, что показания Тимашук (которая начала это дело, получила за это орден Ленина, хотя впоследствии, когда дело рухнуло, указ о награждении был отменён) не вызывают у меня никакого доверия, что люди, обвинённые в том, что ставили своей целью уничтожение партийных руководителей, имеют в моих глазах совершенно другую репутацию, что мне странно, что все обвиняемые, кроме одного (профессора Виноградова - личного врача Сталина), были евреями, и это напоминало антисемитскую акцию.

Я сказал, что антисемитский характер акции распространился и на наш институт, где последним уволенным был талантливый хирург профессор Фисанович, которого студенты любили за интересные лекции и умелую демонстрацию операций. И уже закончив с этим примером, я сказал, что это «дело» - ошибка ещё и потому, что студенты лишаются лучших учителей, у которых уже начали учиться и которых сами считали лучшими. Они впоследствии, когда всё происходящее станет достоянием истории, не простят пробелов в образовании, вызванных гибелью учителей. Мне не было сделано ни одного возражения, но интервью как-то само собой быстро свернулось, а уже назавтра развернулось совсем другое действие.

Назавтра меня пригласил к себе секретарь комитета комсомола института – фронтовик, имеющий репутацию справедливого и умного человека, – положил передо мной на стол копию докладной, которую моя вчерашняя собеседница послала в обком партии и спросил: «Ты это говорил, или НЕ говорил?» Причём на «не говорил» было сделано ударение. Потом я вспомнил эту ситуацию, когда буквально ту же фразу в романе Булгакова Понтий Пилат сказал Иешуа. Я имел полную возможность отказаться от своих слов, кроме того, со мной был мой приятель, который мог подтвердить любую мою версию. Но моё мнение с предыдущего дня не изменилось. Я не испытывал страха и не понимал, почему я должен это мнение скрывать. «Да,  сказал я, – говорил». Секретарь комитета пробормотал какое-то ругательство и сказал: «В этом случае секретарь обкома партии будет сегодня вечером проводить общеинститутское комсомольское собрание, и тебе придётся давать там объяснения».

Перед собранием я рассказал о случившемся своей маме, которая когда-то была членом юношеской коммунистической организации (комсомол ещё не был создан), но пережила арест мужа и исключение из партии «за недостаток бдительности», как уже было сказано, и поразился тому, как она побледнела.

«С самого начала, сказала она, – с самого начала твоей учёбы в институте я ждала чего-нибудь подобного. Ты был слишком правильно воспитан и никогда не отличался особенной гибкостью. Но прошли три курса, идёт четвёртый, и я решила – ну, слава богу, пронесло. И вот теперь оно и грянуло». Помолчала и тихо добавила: «Теперь-то хоть не лезь на рожон».

Я не имел возможности лезть на рожон. От меня не потребовали никаких объяснений. Секретарь обкома партии сам сообщил собравшимся о моих прегрешениях (причём фраза «студенты… не простят пробелов в образовании, вызванных гибелью учителей» была расценена как моя угроза в адрес партии) и предложил исключить меня из комсомола. Надо сказать, что это было необходимое начало для того, чтобы со мной расправиться. Комсомольца исключить из института было нельзя, сначала его требовалось исключить из комсомола. Секретарь обкома настолько был уверен в своём авторитете, что не провёл никакой подготовительной работы. Собрание же реагировало недоумением: «Березина?! Исключить из комсомола?!» Люди, которые до того вели себя несколько шумно, переговаривались между собой, стали молчаливы и внимательны. «А за что Березина из комсомола исключать?» «Да он что-то не то сказал». «Ну, так выговор!» И тогда возмущённый секретарь обкома сказал «Вы представляете, что вы говорите? За это – только выговор?» «Ладно, - пошло на уступки собрание, - строгий выговор». И, наконец, решительный голос сказал: «Если партийное руководство так Березиным недовольно – строгий выговор с занесением в учётную карточку». Других предложений не было, и собрание единогласно решило объявить мне выговор с занесением в учётную карточку.

Назавтра заместитель декана сказал: «Тебя завкафедрой психиатрии хотел видеть».

Я был членом секции психиатрии научного студенческого общества, и это меня не удивило. Но разговор пошёл какой-то странный, а я уже был достаточно осведомлён и начитан, чтобы понять, что происходит. И я сказал профессору: «Вы же меня не первый день знаете, вам что, нужна специальная судебно-психиатрическая экспертиза? У вас есть какие-то сомнения, что я психически здоров?» «Да нет, сказал мне профессор, просто я сейчас разговариваю с разными членами моей секции, раздумывая о том, какие им поручить исследования и в каком направлении лучше всего развивать их способности». Я поблагодарил за внимание, попросил его сказать мне, к каким он придёт выводам и ушёл, не сомневаясь в том, что это была неофициальная экспертиза.

Вечером мама подробно расспросила меня о том, как прошло собрание, что было, потом и сказала: «Ну, иди спать, чего уж теперь». Я лёг спать, и только утром узнал, что моя мать не спала, всю ночь ждала обыска (у неё был печальный опыт), и сожгла все книги, которые с её точки зрения могли указывать на мою неблагонадёжность, в том числе трёхтомную хорошо иллюстрированную историю еврейского народа, о которой я жалею до сих пор.

Ситуация достигла своей кульминации на следующий день, когда меня попросили зайти в первый отдел. Начальника первого отдела не было, за его столом сидел майор МГБ, который сказал: «Ну, чего ты там натворил, парень?» «Честно сказать, ответил я, я уже не знаю, что сказать. Я думал, что я ничего не натворил, а разворачивается какая-то антиберезинская кампания». Перед ним лежала целая пачка бумаг, он просматривал её, время от времени задавая мне какие-нибудь вопросы, уточняя происшедшее, и вдруг спросил: «Ты что писал в анкете о своём отце? Умер?» «Да, сказал я, он был осуждён на 10 лет строгой изоляции, но 10 лет прошли, а мы не имеем о нём никаких сведений» Он помолчал и сказал: «А тебе не приходило в голову, что твой отец расстрелян?» «Нам сообщали другой приговор»  сказал я. «Бывают обстоятельства,  пояснил мне майор,  когда сообщают то, что целесообразно, а не то, что имеет место. Впрочем, то, что сын за отца не отвечает, было сказано на самом высоком уровне». Неожиданно он улыбнулся, взял трубку и куда-то позвонил. «Ерунда,  сказал он кому-то,  мальчишка! Незачем заводить какое-нибудь дело».

Много лет спустя я узнал, что человек, который к тому времени был заведующим горздравотделом, сразу после окончания института, после последнего государственного экзамена, предстал перед судом Особого Совещания и был приговорён к 10 годам лишения свободы за то, что в присутствии двух своих сокурсников, обнаружив оторвавшуюся подмётку от ботинка (ботинки были специально куплены к госэкзаменам), сказал: «Ну что за фигня! Что у нас ни сделают – всё дерьмо». Это было расценено как обобщение, потому что фраза содержала слова «что ни сделают» и «всё», и один из двух присутствующих сокурсников счёл необходимым об этом сообщить. Формулировка обвинения была «антисоветская агитация». Когда разбиралось моё дело, я не знал этого и не оценил всей необычности поведения майора – моего собеседника. Потом я много думал об этом и понял, что в любой системе очень чётко проявляется роль личности в истории.

Было ещё одно обстоятельство: управление МГБ по Станиславской области было воюющее управление.

Этот пост на сайте